Яна Чурикова: «Попсой можно быть в любом жанре»

— Ваш образ как телеведущей привычно связан с передачами о популярной музыке, но вы недавно признались «Труду-7», что с годами все больше увлекаетесь классикой. Нет ли планов затеять что-нибудь телевизионное на эту тему?

— Я была бы счастлива затеять, но пока ничего конкретного сказать не могу. Хотя деятельность моя на ТВ связана с музыкой, но это никак не вписывается в понятия «популяризировать» и «пропагандировать». Потому что при этих словах перед глазами сразу встает общий план Большого зала Консерватории, который все успели заучить и чрезмерным употреблением которого старое советское телевидение немножко отвратило народ от классики. Мне не нравится выражение лиц людей, которые ходят на концерты, допустим, Пендерецкого: типа мы самые умные, а другим здесь не место…

— Пендерецкий не виноват, он прекрасный композитор.

— Не виноват, но когда у нас вокруг чего-либо пытается организоваться элита, вот это меня подбешивает. Для меня идеальный формат — это фестиваль вроде Глайндборнского оперного в Англии, где есть что посмотреть не только высоколобым ценителям, но и любителям популярной классики. Я даже не против сценического осовременивания (конечно, в разумных пределах) старых опер. Допустим, какого-нибудь «Орфея» Монтеверди, где постановщики, сохраняя музыку XVII века, дают свое, современное видение сюжета, оставляя только главное — эмоцию, и герой поет на разрыв, и это смотрибельно, на это хочется ходить. Для Европы такой подход — норма, у нас — пока редкость. А вот чего совершенно не хочется — оперной попсы в духе трех теноров. Но пока это мои теоретизирования, конкретной идеи, как интересно, на современном уровне подать классику на ТВ — чтобы и без попсовости, и без элитарности, — у меня нет. Есть лишь мечта, чтобы это было.

— Тогда пока расскажите о более привычном для вас формате — «Жестоких играх».

— Вначале мне было сложно его вести. Потому что мне не нравится, когда люди себя калечат. С другой стороны, интересно наблюдать, как в нормальном человеке, кто бы он ни был — спортсмен, домохозяйка или популярная певица, вдруг просыпается желание вырваться из тины обыденности и испытать свои возможности в чем?то принципиально другом. Тогда начинаешь относиться к «Жестоким играм» как к приключению. Мне предстояло найти свои зацепки к проекту, чтобы понять, за какие места его пощупать, чтобы найти ту идею, которая для меня в нем станет основополагающей. И я ее нашла. Мы же все советские дети, у нас были «Зарницы», «А ну-ка, девушки», «А ну-ка, мальчики». Те игры ушли, но потребность в них осталась — и вот произошла реинкарнация игровой идеи советского ТВ. Хотя, строго говоря, «Жестокие игры» — это зарубежный формат, но он оказался очень кстати здесь и сейчас.

— Но на советском ТВ не могло быть слова «жестокий» в названии.

— А у нас может. Все поменялось, пока мы росли.

— Это хорошо?

— Мне кажется, это симптом времени, просто мы сами со времен советского ТВ поменялись. Помните, в конце 80-х ТВ вдруг стало местом, куда все стали обращаться за живым словом, смотреть «Взгляд» и думать: вот сейчас нам Любимов-то всю правду и расскажет. Сейчас все, до свидания, нам не нужна эта революционность, ТВ служит выполнению других задач. Да, мы развлекаем, но в развлечении тоже задаем себе планку, которая от сезона к сезону должна повышаться. Если в прошлом сезоне у нас было то то, творцы должны напрячься, сдохнуть и сделать, чтобы в следующем было еще круче.

— Но не воспитывает ли подобное шоу желание убрать конкурента во что бы то ни стало, короче говоря — подлость?

— Слишком сильное слово. Да, в любой человеческой группе есть люди, которые плетут интриги, стараются деморализовать других. Но наша игра так выруливает, что выкидывает их сама. Здесь другая, очень простая мораль: боролся — победил. Очень такой американский подход: работай и заслужи свою победу. Американцы своими упрощениями иногда хороши, иногда скучны. Вот в этом случае упрощение работает.

— Предвижу, что некоторая часть публики скажет: а чего вы цепляетесь за американские ценности, которые и без вас нам со всех сторон навязывают, у нас свои идеалы есть.

— Я думаю, не стоит уподоблять нас «Макдоналдсу». Мы сами россияне и делаем передачу для россиян. Мне очень понравилась пародия на «Жестокие игры» в «Большой разнице». Там звезды отправились в российскую глубинку. Кто-то должен был бороться с местными милиционерами, кто-то — с коммунальщиками. Маша Распутина должна была попытаться приготовить обед из батона колбасы. Мы над этой пародией очень ржали. Она о том, что в российской глубинке можно снять гораздо более жестокие игры, чем в предместье Буэнос-Айреса.

— Вы упомянули «Большую разницу»: интересно, что ее многие эксперты называют в числе самых удачных проектов.

— Там пародия на пародию не приходится. Все сделать удачно нереально. Но вот артист сделал Григория Лепса практически ноль в ноль. Если бы мне не сказали, что это не Гриша, я бы, может, и не заметила. Там очень хорошая креативная группа. И надо отдать должное продюсерскому таланту Александра Цекало: он разыскал участников, даже кого-то привез издалека, с Украины, воспитал… Не обломался Саша от того, что на предыдущем проекте «Стенка на стенку», с которым пытался запуститься, не срослось. Это его совершенно не обескуражило, он пошел экспериментировать дальше.

— Что еще из телепроектов закончившегося года выделите?

— Мы дома как-то все подсели на сериалы — например, «Интерны». Даже несмотря на вторичность идеи по отношению к «Доктору Хаусу», получилось совсем непохоже, к тому же Охлобыстин сумел совершить яркий камбэк. Хотя вообще я не очень разделяю идеологию ТНТ. Но они не боятся смелых экспериментов. То, как они раскрутили «Камеди клаб», — тоже смелый эксперимент. На тот момент он существовал просто как стендап-площадка для молодых людей, которые хотят свободно произносить слово «ж…а» в эфире. Произнесли это и много других слов, почувствовали, что это в жилу, и пожалуйста — выстрелили. Можно быть каким угодно снобом: да это ширпотреб, масскульт, «Дом-2», фу-фу. Тем не менее у канала все в порядке в плане лояльной аудитории.

— А вы не одобряете «Дом?2»?

— Проект настолько раскручен, что, даже критикуя его, ты только добавляешь ему популярности. Для меня это, собственно, не ТВ. Это просто реализация идеи, что можно за кем-то подсмотреть. Спросите Кирилла Набутова, который вел программу «За стеклом», наше первое реалити, и он расскажет, что валом валил народ, который хотел посмотреть, как живут за стеклом эти Макс, Марго и прочие люди. Я помню, как они пришли на MTV в качестве гостей ко мне на программу. Я с таким пафосом и понтами никогда в жизни не сталкивалась. От такого стремительного взлета популярности у них сломалась нервная система. Но самым большим ударом для них оказалось то, что, когда программа закончилась, о них сразу забыли.

«Дом-2» в этом отношении грамотнее: кого они породили, они все-таки не убивают: издают о них журнал, пытаются дать им новую жизнь. С точки зрения зарабатывания денег и укрепления позиций бренда это абсолютно грамотно. У меня нет к этому внутренней симпатии, но как успешный бренд я их должна уважать. Как кока-колу: можно ее любить или не любить, но она есть.

— Ну тогда вернемся к музыкальным проектам, с которых, как понимаю, началась ваша ТВ-карьера.

— Началась она с попытки играть в социальные проекты. Но для них я была мала, программа «Времечко», куда я попала, была вариантом все-таки для более взрослых телевизионных людей. Мне в 17 лет было все равно, что у какой-то бабушки протекает потолок, я не могла этому сопереживать, чтобы сделать душераздирающий репортаж: течет — и фиг с ним. Слава богу, что во «Времечке» мне дали сделать первые шаги в профессии, чему-то научили. Но потом там все развалилось: Новоженов собрался на НТВ, а Малкин туда не хотел, в результате часть людей ушла с Новоженовым, часть осталась с Малкиным, а я просто соскочила на MTV. Даже, вернее, на BIZ-TV — туда ушли те, кого позвали с неким маячком: чуваки, посидите здесь чуть-чуть, а через годик это будет MTV Russia. Меня туда сосватал мальчишка-оператор, который тоже уходил из «Времечка», он им сказал: «У меня для вас есть одна отмороженная чувиха». Вот так началась нормальная жизнь в музыкальной журналистике, как бы громко это ни звучало.

— Но что будет в этой области? Знаю, что вы, например, не видите смысла возрождать «Фабрику звезд».

— В том виде, в каком она была, — нет. Скорее я не вижу людей, которые могли бы это сделать. Продюсеров, которые могли бы потянуть проект такого масштаба в плане музыкального наполнения, можно сосчитать по пальцам. Потому что тут нужен целый институт: сам музыкальный продюсер, его продюсерский центр, люди, которые придумывают песни, слова, делают аранжировки… Все продюсеры, у которых есть такая структура, уже поработали с «Фабрикой». Возможны варианты, идея не изжита, но ее надо по-новому повернуть, а конкретики пока нет.

— Киркоров ни разу в проекте не был.

— И слава богу.

— Так ведь у него вроде все есть: и сам по себе фигура, и агентство под ним.

— Я считаю, у него просто не хватило бы пороху. Это три месяца нудной, скучной работы. Человек привык к громким эффектам, а здесь вот этого как раз не надо. Просто твою фамилию один раз назовут в начале отчетного концерта. А все остальное время ты, извините за выражение, фигачишь. Ведь многое остается за кадром в такого рода проектах. И Меладзе, и Матвиенко, и Крутой, и Фадеев, и даже Дробыш, несмотря на то что он из них всех менее расположен к коммуникации, — все ходили в дом к этим детям, у которых происходили нервные срывы типа «он меня бросил, а я его люблю», и разговаривали, успокаивали, устанавливали эмоциональный контакт. На такую работу вышеупомянутый персонаж, по-моему, не способен.

— А вы не считаете, что попса вообще отживает, молодежь от нее отворачивается, поворачивается к рэпу?

— Попсовая часть есть и в рэпе — например, Тимати. Рэпером его можно назвать с огромной натяжкой. Потому что рэп изначально — голос улицы, протестная история. Как и рок. В любом направлении есть два мотива: творческие достижения и популярность. Понятно, все в той или иной мере хотят признания. Но кому-то в первую очередь нужны слава и куча денег, а кого-то более радуют музыкальные эксперименты и развитие самого жанра. В зависимости от этого человек становится попсой или не попсой.

Попсой можно быть в любом жанре. Попса — вообще слово, не имеющее стилевого наполнения. Она существует за счет того, что ей дают другие жанры. Посмотрите, как упомянутый вами Киркоров любит надевать одежду в рокерском стиле. Хотя, казалось бы, какое он имеет на это право? Но ему нравится внешне перевоплощаться. И он экспериментирует с подобного рода вещами, которые в его случае я бы даже назвала фетишами. А другие попсовые артисты заигрывают с r’n’b. Вику Дайнеко нельзя в чистом виде назвать исполнительницей r’n’b. Тем не менее ей нравится стиль Агилеры, она пытается ей вокально подражать. Впрочем, она имеет на это право, потому что у нее голос того же масштаба. Но вот когда за это берутся десятки других певцов и певиц, у которых голос гораздо скромнее, а они тоже пытаются петь все эти виртуозные мелизмы в стиле Бейонсе…

— Вы к тому, что рэп вас бы не заинтересовал?

— Нет, я к тому, что у нас в семье Денис (муж Яны. — «Труд-7») больше любит рэп, чем я. Но я абсолютно не сноб, мне интересно слушать, что они говорят. Если убрать из рэпа все эти понты типа «чувак, я иду по своему кварталу, я классный пацан, не продам свою братву» — сейчас это уже не уличная эстетика, а скорее игра в нее… если этот внешний слой убрать, то слушать это интересно. Потому что это срез жизни определенного пласта людей. И что сделано хорошо, то хорошо — я имею в виду у рэперов-рэперов, а не у рэперов-клоунов…

— У Басты, например…

— Вася Вакуленко — замечательный молодой человек. То, что у него две ипостаси, по крайней мере честно. Есть Баста, который попопсовее, есть Ноггано, который режет правду-матку. У нас к нему семейный респект, говоря по-рэперски. Он не предал жанр, не ушел в глобальную попсу. Это настоящая поэзия, тут есть о чем поговорить серьезному исследователю.

— Ну так, может быть, представить себе, что Яна Чурикова садится в эфире с каким-нибудь серьезным исследователем и делает программу о рэпе, о классике, о логике развития популярной музыки?

— На самом деле вы попали в точку, у меня в голове куча форматов на эту тему, дело только за одним — надо сесть и все это сделать. Но такому проекту надо отдавать все силы, а я уже много где задействована. Вот и детская школа еще…

— Это что такое?

— Школа современной эстрады, кино и ТВ.

— Вы руководитель школы?

— Художественный. Уже два года. Я еще беременная была.

— У вас была еще одна хорошая идея — «Помидорный концерт».

— Он и сейчас идет, когда могу, включаюсь. Идея была такая: если ты неважно спел, тебя закидают помидорами.

Денис, супруг Яны: Я мечтал именно о реальных помидорах. Это же я придумал, будем справедливы. Можно, я заберу свой кусочек славы?

Яна: На самом деле участники просто выслушивают о себе все, что им говорят без обиняков члены жюри. Однажды подошел ко мне Илья Резник: мне как, по-честному говорить или жалеть их? Я отвечаю: Илья Рахмиэльевич, конечно только по-честному, иначе зачем весь ваш авторитет и опыт в шоу-бизнесе?! Ну, он и врезал, мало не показалось. Я такие моменты люблю, нужно слышать о себе правду. А то у молодых людей сложилось представление, что можно выстрелить за счет эффекта Золушки, просто появившись на балу.

— Озвучивать фильмы не разлюбили?

— Мне очень нравилась эта работа. В принципе, голос — не главный мой инструмент. Когда слышишь, как говорит, скажем, Сергей Чонишвили, понятно: вот это человек-голос. Ему не нужно подкреплять слова жестами. А я голосом не очень много могу. Когда озвучивали мультик «Смывайся», я поняла, что работа приглашенной звезды не так важна. Ну согласовали нас с «Сони Пикчерз», мейджор сказал: голос — о’кей, звезда устраивает… Но получилось как-то безлико.

На документальном фильме о Бритни Спирс мне было проще, потому что я знаю и могу пережить ее историю. То есть я не разделяю ее взглядов на жизнь, она сама виновата в том, что случилось: алкоголь, наркотики, лишение родительских прав… Но, с другой стороны, родители зачем-то толкали ребенка в шоу-бизнес, не задумываясь, как он это перенесет.

Подобные примеры я вижу все время — родители привозят свое дитя: все, блин, учи стихи, танцуй, пой… И видно, что карма его теперь только в том, чтобы быть на сцене. Отец Бритни в фильме трогательно готовит доченьке овсянку. Но за этим огромный бэкграунд — мы же знаем, она стала такой, потому что он этому всячески способствовал, цинично ее эксплуатируя, зарабатывая на ней деньги. Короче, вжиться в эту историю было безумно интересно. А моей задачей было просто передать, что ей фигово, хотя в каких-то ситуациях прикольно, она танцует с девчонками, смеется… Показали, как она берет своих малышей на Хэллоуин, потому что она может с ними общаться строго по регламенту, который назначил суд. Потом она остается с камерой один на один, и не знаю, играет или нет, но она говорит: ребята, моя жизнь вовсе не так радужна, как вы могли подумать, и я с ней не справляюсь…

Она, может быть, и давит из себя слезу, но она реально плачет. Передавать все эти эмоциональные состояния было интересно — не по-актерски, а по-человечески. Я не играла, а пыталась быть медиумом между ней и российским зрителем. Работа мне нравилась, и она получилась без напряжения. Всего две смены монтажа. Начитала вообще за одну, а за другую свели звук.

— Будет еще что-то подобное?

— Не знаю. Во всяком случае заказов на мультики пока нет. Хотя я с удовольствием вернулась бы к этому и применила опыт, который у меня за эти годы накопился.

— Журнал Viva, редактором которого вы были несколько лет, приостанавливался, а теперь возрождается.

— Он возрождается в этом году, сейчас у нас вышел первый номер. Мы повзрослели за эти два года, рынок ушел вперед — не без нашего влияния. Но теперь наша команда сильно обновилась, и мы готовы круто взорвать этот рыночек. Не буду говорить, чем.

— А если бы вам сохранили весь ваш доход, но сказали: «оставь за собой только одно дело»?

— Я думаю, так бы не получилось, я мультиинструменталист. Как Холмс — чтобы расследовать дела, он играл на скрипке, курил трубку, смешивал реактивы.

Денис: Нюхал кокаин.

Яна: Спасибо, я, надеюсь, миновала этот соблазн. Правда, курю, но не трубку, а сигары. Обхожусь без тяжелых стимуляторов.

— А бывало когда-нибудь стыдно за свою работу?

— Конечно. Я уже много раз приводила в пример свой первый эфир на «Фабрике звезд». Я же до этого работала на федеральном канале только в «Добром утре», причем как говорящая голова. А тут на мне так много завязано: мы ведь делали прямой эфир проекта, подобного которому до нас в стране не было, и сами до конца не знали, что делаем. Непонимание собственной роли, как я осознала уже потом, и привело к тому, что я просто эфир завалила. Не находила себе места, говорила не те слова. Ужас, стыд и позор!

— Нет ли в мыслях интересного формата, который в жизни не встречался, а вы бы его могли попробовать провернуть?

— Я поняла, что на ТВ не бывает сослагательного наклонения. Ты просто идешь и делаешь то, что задумала сама, или то, что сказал продюсер. А говорить об этом имеешь право только тогда, когда у тебя все готово, процесс запущен и обратного хода нет.

Наше досье

Яна Чурикова родилась в 1978 году в Венгрии в семье советского военнослужащего.

Окончила журфак Московского университета в 2000-м. Работала в газете «Глагол» (1992–1996), в компании «АТВ» (1996–1997). В 1997-м перешла на Biz-TV, что определило специализацию на проектах в области шоу-бизнеса.

В 1997–2003 годах была виджеем MTV Russia, с 2002-го — ведущая «Фабрики звезд», «Жестоких игр и других проектов Первого канала.

Главный редактор русского издания международного журнала «Viva!». Замужем, в 2009-м родила дочь Таисию.

Сергей Бирюков